КОГДА ГОВОРЯТ ПУШКИ

   Стратеги
   Началась война. Несколько писателей сидели в парикмахерской ЦДЛ, ожидая свой очереди к мастеру Моисею Моргулису, и разговаривали:
   — В этой войне решающую роль будут играть танки.
   — Нет, товарищ Сталин учит, что артиллерия — бог войны.
 
   — Самое большое значение товарищ Сталин придает авиации.
   — Главное — матушка-пехота. Тут вмешался Моисей:
   — На войне главное — выжить.
 
   Кто этот урод?
   Сталин заподозрил намек на себя в строках Сельвинского:

 
Родная русская природа,
Она полюбит и урода, Как
птицу, вырастит его.

 

   Сельвинского вызвали с фронта и сразу привезли на заседание Политбюро. Заседание вел Маленков. Он долго добивался от поэта, сердито топая на него, разъяснения смысла этих строк ("Кого вы имели в виду?"). Сельвинский, волнуясь и не понижая, чего от него хотят, объяснял их прямой и единственный смысл: русская природа добра ко всему живому. С резким осуждением творчества поэта выступил Александров. Создалась грозная, чреватая бедой ситуация.
   Неожиданно непонятно откуда в зале заседания появился Сталин и сказал:
   — С Сельвинским следует обращаться бережно: его стихи ценили Бухарин и Троцкий.
   От ужаса и отчаяния Сельвинский закричал:
   — Товарищ Сталин, так что же я в одном лице право-левацкий блок осуществляю?! Я тогда был беспартийный мальчик и вообще не понимаю того, что они писали. А ценили меня многие.
   Сталину реплика понравилась, и он сказал:
   — Надо спасти Сельвинского.
   Маленков, который перед этим топал на поэта ногами, теперь оказался в неловком положении и дружески сказал:
   — Видите, товарищ Сельвинский, что вы наделали? Сельвинский ответил:
   — Товарищ Сталин сказал, что меня надо спасти.
   Все расхохотались. Сельвинский попросил разрешения почитать стихи. Фадеев и Щербаков поддержали эту просьбу. Сельвинский прочел "Русской пехоте". Стихи всем понравились.
   Было принято решение: не разрешать Сельвинскому пребывание на фронте. Сельвинского огорчил этот запрет: "У нас в семье "военная косточка". Дед — кантонист, отец участвовал в русско-турецкой войне, а меня не пускают на фронт".
   Сельвинского долго не печатали, впрочем, он избежал худшего.
 
   Способность править дальше
   Когда Малый театр был в эвакуации в Челябинске, местный корреспондент «Правды» дал в газете высокую оценку спектакля "1812 год". Через полгода театр вернулся в Москву, и Сталин посмотрел этот спектакль. Начальник ложи сообщил директору театра, что, кажется, товарищ Сталин недоволен — мало хлопал.
   Действительно, на следующий день в «Правде» появилась статья, в которой говорилось, что прежняя оценка спектакля челябинского корреспондента ошибочна, так как дана неспециалистом в области театра. Корреспондента уволили.
   Новая статья критиковала трактовку образа Кутузова: не молод, не энергичен, болен, одноглаз. Сталин исходил из того, что зрители будут сопоставлять этот образ с ним. Диктаторы всегда боятся того, чтобы окружающие не заметили их возраст и не почувствовали их слабость.
   Вспомним древнеегипетский обычай: престарелый фараон обязан пробежать большой круг, чтобы доказать способность править дальше.
 
   Разговор в гостинице
   В 1942 году многие видные деятели культуры, остававшиеся в столице, жили в гостинице «Москва», имевшей хорошее бомбоубежище. Жил там и Утесов. Всех этих деятелей по распоряжению Сталина вкусно и дешево кормили в ресторане «Арагви». Однажды вечером Фадеев пригласил Утесова посидеть в его номере. Они сидели, пили хорошее вино, разговаривали. Утесов сказал: "Я не могу поверить, что такие люди, как Бабель и Мейерхольд — враги". Фадеев ответил: "Я тоже не мог в это поверить и сказал об этом Сталину. Сталин приказал принести дела Бабеля и Мейерхольда и показал мне их признание во враждебной деятельности".
   Утесов в это все равно не поверил и думал о Фадееве: "Ты дал возможность себя уговорить, ты во имя самосохранения позволил себе поверить в ложь". Как очищающе-благородный поступок Утесов оценивал самоубийство Фадеева: "Значит, в нем жила совесть".
 
   Руководство личной жизнью
   Во время войны Николай Тихонов жил в гостинице «Москва» и собирался жениться на Татьяне Л., с которой у него был бурный роман. Тут ему передали, что Сталин интересуется, почему он, Тихонов, не появляется на приемах со своей женой.
   — Она в Ленинграде…
   — А почему вы ее не перевезете в Москву?
   — У меня нет здесь квартиры.
   Квартира была срочно предоставлена, а намек понят и роман прекращен.
   Сталин часто вмешивался в личную жизнь известных людей.
 
   Безумные стихи
   Как-то в 43-м году в Союз советских писателей пришел человек в солдатской шинели, с блуждающим взглядом и странной речью; принес свои фронтовые стихи. Это были гениально-безумные строки:

 
Но не надо же плакать, мой маленький,
Ты не ранен, а только убит, Я на память сниму с
тебя валенки — Мне еще воевать предстоит.

 

   Другое предание утверждает, что стихи принес не сам автор, а их прислали однополчане, найдя в планшете убитого солдата. У этих двух вариантов легенды есть реальное продолжение. Поэт-солдат не погиб и не сошел с ума. Он сам принес свои стихи в Союз писателей, но его не приняли по идейным соображениям: Симонов нашел в этих стихах пессимизм и мародерские настроения ("Сниму с тебя валенки"). Поэт стал медиком, профессором-ортопедом, а потом уехал в Израиль.
   Стихи, которые я цитирую, где-то опубликовал Евгений Евтушенко, автор откликнулся. Говорят, приезжал, посетил собственную могилу и узнал, что посмертно получил звание Героя Советского Союза.
   Я же в те годы, когда с восторгом и удивлением прочел стихи этого человека, был стихотворцем совершенно оптимистическим и лишенным «мародерских» настроений. Вот мои оптимистичные и серые стихи тех военных лет на схожую тему.

 
Третий раз в атаке батальон. Третий
час на снегу под обстрелом. Не знаю,
кто бредит,
я или он —
Мертвый человек в белом.
Мы с ним взглядом скользим
Вдоль траншей и укрытий.
Мы с ним рядом лежим, Мы с
ним оба убиты.
Солнце светит не нам,
Мы хладеем и бредим,
Но по нашим телам Вы
дойдете к победе.

 

   Поездка Михоэлса в США
   Во время войны Сталин посылал в США некоторых выдающихся деятелей советской культуры для сбора денег в фонд помощи советской армии. В частности, от еврейского антифашистского комитета поехал Михоэлс. Он встречался со многими известными людьми Америки, в том числе с Эйнштейном. Они откровенно говорили о войне и о многих сторонах жизни Америки и России. Однако в одной точке разговора доверительность общения была нарушена дисциплиной человека сталинской эпохи. Эйнштейн спросил, насколько силен в России антисемитизм. Михоэлс ответил, что в Советской стране нет и не может быть антисемитизма. После этих слов Эйнштейн замолчал, потупился, будто стыдясь за гостя, и погрустнел. После долгой паузы он сказал:
   — Этого не может быть. Антисемитизм — тень еврейского народа. Своей актерской славой и общественным авторитетом Михоэлс много способствовал сбору денежных средств и мобилизации американского общественного мнения в пользу нашей страны. Что же касается вопроса, по которому разошлись Эйнштейн и Михоэлс, то по отношению к сталинской России прав оказался великий физик.
   Это выразилось и в том, что после войны в явно спровоцированной катастрофе был убит Михоэлс, а еврейский антифашистский комитет арестован и многие из арестованных расстреляны.
 
   От имени народа
   Один из фронтовых очерков Владимира Германовича Лидина рассердил Сталина. Лидина перестали печатать по распоряжению Щербакова, который определил: "Не умеет писать для народа".
 
   Еще раз "Три сестры"
   В 43 году Сталин вновь смотрел во МХАТе "Три сестры".
   Делясь впечатлениями с Немировичем-Данченко, он сказал: "Таких, как Наташа, нужно уничтожать".
 
   Социальный заказ
   Яхонтова вызвал заместитель Берия и предложил читать не какого-то Достоевского, а сделать композицию из работ товарища Сталина. Через неделю его вызвали снова и спросили, принял ли он требуемое решение. Яхонтов ответил:
   — Не знаю, сумею ли я… Не знаю, как это сделать…
   — Мы вам поможем. Идите подумайте еще недельку. Яхонтов ушел. Напился пьяным. Выпрыгнул с балкона и разбился насмерть.
 
   Сталин, гимн и Михалков
   Однажды к Михалкову, работавшему в военной газете "Сталинский сокол", пришел Эль-Регистан и предложил вместе написать гимн. Идея была такая: Регистан дает политические формулировки, Михалков их поэтически обрабатывает. Так они и сделали и отправили стихи на закрытый конкурс. Через полгода их вызвали к Сталину. Первая встреча была совместной, потом было еще шесть встреч без Регистана, так как Сталин сказал, что политической стороной дела он сам проруководит. Сталин держался гостеприимно-доброжелательно. Он давал построчные замечания и указания. Михалков высказал опасение, что музыка партийного гимна всем хорошо известна и люди будут недоумевать, почему она передана Государственному гимну. Сталин успокоил: ничего, это скоро забудется и все будут петь Гимн Советского Союза, не помня происхождения музыки. Некоторые строчки Сталин собственноручно исправил, уточняя их значение. Так, у авторов было:

 
Союз нерушимый республик свободных
Да здравствует созданный волей народной

 

   Сталин заменил слово «народной» словом «народов». Строчка
   зазвучала:

 
Да здравствует созданный волей народов

 

   Когда Михалков усомнился в качестве рифмы, Сталин сказал:
   "Ничего, все будут петь и не будут замечать рифму, важен смысл"
 
   Целебное влияние
   Когда в первый раз обсуждали слова Гимна СССР, Сталин сказал, что там еще много недостатков.
   Михалков, заикаясь, начал оправдываться. Сталин сказал:
   — Не заикайтесь, товарищ Михалков.
   И Михалков от испуга целые две недели говорил не заикаясь.
 
   Поэтическая работа под личным руководством
   Регистан и Михалков были вызваны на Политбюро.
   Предстояло утверждение текста гимна, написанного ими. В ходе обсуждения возникли некоторые поправки, и Сталин предложил поэтам выйти в соседнюю комнату, пока Политбюро будет заниматься другими делами, и там в тишине сделать исправления.
   Авторы сказали, что они хотели бы забрать работу домой и там сделать все, что нужно. "Нет, — сказал Сталин и взял красный карандаш, — это вполне можно сделать здесь". И он тут же красным карандашом собственноручно написал строчку, которая неточностью рифмы выделяется из общего текста:

 
Союз нерушимый республик свободных
Сплотила навеки великая Русь. Да
здравствует созданный волей народов
Единый, могучий Советский Союз!

 

   "Русь — Союз" — это рифма Сталина.
   Все выразили восторг, удивление и восхищение. Дело было сделано, и Сталин милостиво спросил, что бы поэты хотели в награду за свой труд. Регистан промолчал и от всего скромно отказался, а Михалков нашелся и сказал, что он хотел бы получить на память тот красный карандаш, которым только что был отредактирован гимн.
   Сталин карандаш подарил. По дороге домой Регистан попросил дать ему половину этого карандаша, на что Михалков шутливо показал ему фигу.
 
   Другая версия встречи
   Со Сталиным встречались создатели гимна поэты Михалков, Эль-Регистан и композитор Александров, Сталин предложил им попросить все, что они хотят.
   — Я хотел бы получить квартиру.
   — Хорошо. Будет вам квартира, товарищ Михалков.
   — А я хотел бы получить машину.
   — Хорошо, будет вам машина, товарищ Александров. А что хотели бы вы, товарищ Эль-Регистан?
   — Я хотел бы получить на память этот красный карандаш, которым великий человек пишет свои резолюции и подписывает документы.
   — Пожалуйста.
   Михалков получил квартиру. Александров — машину. Эль-Регистан же получил в подарок красный карандаш. Тем дело и кончилось.
 
   Какая музыка звучала…
   В Большом театре шло утверждение музыки Государственного гимна. В центральной (бывшей царской) ложе сидели Сталин и члены Политбюро, а в партере — композиторы: Александров, Шостакович, Хренников, Хачатурян, Кабалевский и несколько других.
   Прокофьев, как всегда, не явился.
   После исполнения вариантов гимна все были приглашены в холл перед центральной ложей. Композиторы и члены Политбюро безмолвно стояли, Сталин, попыхивая трубкой, ходил. Наконец он сказал:
   — Есть такое мнение: удачнее всех мелодия товарища Александрова.
   Все с готовностью закивали головами и заговорили:
   — Конечно, это лучшая музыка.
   — Но только, профессор, — обратился Сталин к Александрову, — у вас там не все в порядке с инструментацией (он так и сказал — "с инструментацией", а не "с инструментовкой"). Надо еще поработать.
   — Вы совершенно правы, товарищ Сталин, — закивал подобострастно Александров. — С инструментацией меня подвели. Я поручил это Кнушевицкому. Но он…
   Тут взорвался Шостакович:
   — При чем тут Кнушевицкий?! Композитор всегда сам отвечает за всё от начала и до конца! Разве можно валить ответственность на других?
   Шостакович говорил возбужденно, громко, но, почувствовав неловкость своей вспышки, осекся. Воцарилась тишина. Сталин продолжал ходить. Потом он остановился возле Александрова, ткнул мундштуком трубки в его плечо и сказал:
   — А что, профессор, ведь товарищ Шостакович прав. Композитор сам за все отвечает.
 
   Опасное любопытство
   После прослушивания и утверждения Гимна СССР всех участников встречи пригласили в зал, где был накрыт стол. Гости ещё стояли в ожидании начала празднества, когда посыльный принес Сталину какую-то срочную бумагу. Он стал читать и заметил, что через его плечо из любопытства заглядывает один из писателей.
   Сталин сердито сказал:
   — Этот вопрос мы как-нибудь без вас решим.
   Сталин замолчал, и минуты три-четыре не было ясно, что же делать дальше — расходиться? Садиться за стол? После паузы Сталин пригласил всех отметить утверждение текста и музыки нового гимна.
 
   Реплики Сталина
   За столом Сталин цитировал Чехова. Потом сказал:
   — Мы робких не любим, но и нахалов не терпим… Вы зачем пьете до дна? С вами неинтересно будет разговаривать.
   Спросил у одного из гостей:
   — А вы партийный?
   — Нет, беспартийный.
   — Ну ничего, я тоже был беспартийным… А почему вы Эль-Регистан? Кому вы подчиняетесь: католикосу или муфтию?
   Возвышение и падение Ротатаева
   В 1944 году из нескольких вариантов текста гимна был выбран текст Регистана и Михалкова; Сталин принял их, а также композитора Александрова, оркестровщика Левицкого и дирижера Мелик-Пашаева. Сталин давал замечания по тексту и музыке гимна, иногда отвлекаясь, чтобы изучить очередную сводку с фронта. В доработке текста принимало участие большое количество людей, однако авторство было закреплено за его первоначальными создателями Регистаном и Михалковым.
   Доработка гимна по замечаниям Сталина была завершена. Текст отпечатали на красивой бумаге и завизировали множеством высочайших подписей. Надлежало везти этот текст Сталину. Однако придя утром в кабинет, председатель Комитета по делам искусств не смог найти текста гимна. Бумага мистически исчезла. Отыскать ее не удалось, хотя все учреждение было поднято на ноги. От страха все были в полуобморочном состоянии. Дело поправил завхоз Ротатаев.
   Он отправился на помойку. Оказалось, что ее только что очистил приехавший на лошади мусорщик. Его догнали на машине, возвратили, вывернули весь мусор и в этой куче нашли столь нужную бумагу, которая оказалась помятой и испачканной. Ротатаев вызвал свою жену. Она тщательно разгладила бесценный листок утюгом и осторожно сняла с него — промокашкой и ватой — пятна.
   Горемычный листок был приведен в порядок и передан председателю, который торжественно вручил его Сталину. За особую заслугу перед отечеством Ротатаев был назначен заместителем председателя комитета по кадрам. Так его возвысило косвенное приближение к Сталину. По тем же причинам он пал.
   На прослушивание оперы "Великая дружба" от комитета смог прийти только Ротатаев. ЦК поинтересовался его мнением об опере.
   Ротатаев высказался положительно, не подозревая, что спектакль уже посмотрел Сталин и отозвался о нем плохо, так как там были представлены и возвеличены не те народы и не те деятели, которые нравились Сталину. За промах в оценке оперы Ротатаев был понижен в должности — назначен директором Театрального музея имени Бахрушина.
   Новый институт
   Во время войны Игорь Эммануилович Грабарь написал письмо Сталину о необходимости сохранять и изучать русскую и мировую культуру, и на основе этого письма по распоряжению Сталина был создан Институт культуры, ныне Всесоюзный научно- исследовательский институт искусствознания. Грабарь был назначен его директором. В те годы это был единственный беспартийный директор.